Неточные совпадения
Пришел какой-то пасмурный
Мужик с скулой свороченной,
Направо все глядит:
— Хожу я за
медведями.
И счастье мне великое:
Троих моих товарищей
Сломали мишуки,
А я живу, Бог милостив!
Но тяжелая туша Бердникова явилась в игре Самгина
медведем сказки о том, как маленькие зверки поселились для дружеской жизни в черепе лошади, но
пришел медведь, спросил — кто там, в черепе, живет? — и, когда зверки назвали себя, он сказал: «А я всех вас давишь», сел на череп и раздавил его вместе с жителями.
За ними же скоро, говорят,
придут медведи за этим же.
И рассказал я ему, как
приходил раз
медведь к великому святому, спасавшемуся в лесу, в малой келейке, и умилился над ним великий святой, бесстрашно вышел к нему и подал ему хлеба кусок: «Ступай, дескать, Христос с тобой», и отошел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не сделав.
Охота была счастливая, убили двух
медведей и обедали, собираясь уезжать, когда хозяин избы, в которой останавливались,
пришел сказать, что
пришла дьяконова дочка, хочет видеться с князем Нехлюдовым.
— И зовете меня на помощь; думал, что
пришла пора
медведю «сослужить службу», и чуть было не оказал вам в самом деле «медвежьей услуги», — добавил он, вынимая из кармана и показывая ей обломок бича. — От этого я позволил себе сделать вам дерзкий вопрос об имени… Простите меня, ради Бога, и скажите и остальное: зачем вы открыли мне это?
Для уборки рыбы природа позаботилась
прислать санитаров в лице
медведей, кабанов, лисиц, барсуков, енотовидных собак, ворон, сизоворонок, соек и т.д. Дохлой кетой питались преимущественно птицы, четвероногие же старались поймать живую рыбу. Вдоль реки они протоптали целые тропы. В одном месте мы увидели
медведя. Он сидел на галечниковой отмели и лапами старался схватить рыбу.
Вот как-то
пришел заветный час — ночь, вьюга воет, в окошки-то словно
медведи лезут, трубы поют, все беси сорвались с цепей, лежим мы с дедушком — не спится, я и скажи: «Плохо бедному в этакую ночь, а еще хуже тому, у кого сердце неспокойно!» Вдруг дедушко спрашивает: «Как они живут?» — «Ничего, мол, хорошо живут».
В это время подошли кони. Услышав наш выстрел, А. И. Мерзляков остановил отряд и
пришел узнать, в чем дело. Решено было для добычи меда оставить двое стрелков. Надо было сперва дать пчелам успокоиться, а затем морить их дымом и собрать мед. Если бы это не сделали мы, то все равно весь мед съел бы
медведь.
Поворчал на девок Трифон, но не больно серчал… Нечего думой про девок раскидывать, не
медведь их заел, не волк зарезал —
придут, воротятся. Одно гребтело Лохматому: так ли, не так ли, а Карпушке быть в лесу. «Уж коли дело на то пошло, — думает он про Параньку, — так пусть бы с кем хотела, только б не с мироедом…» Подумал так Трифон Михайлыч, махнул рукой и спать собрался.
Барин наш терпел, терпел, — и только раз, когда к нему собралась великая компания гостей, ездили все они
медведя поднимать, подняли его, убили, на радости, без сумнения, порядком выпили; наконец, после всего того, гости разъехались, остался один хозяин дома, и скучно ему: разговоров иметь не с кем, да и голова с похмелья болит; только вдруг докладывают, что священник этот самый
пришел там за каким-то дельцем маленьким…
— Он, батюшка!.. Кому же, окромя его — варвара!.. Я, батюшка, Михайло Поликарпыч, виновата уж, — обратилась она к полковнику, — больно злоба-то меня на него взяла: забежала в Петрушино к егерю Якову Сафонычу. «Не подсидишь ли, говорю, батюшка, на лабазе [Лабаз — здесь полати в лесу, полок или помост на деревьях, откуда бьют
медведей.]; не подстрелишь ли злодея-то нашего?» Обещался
прийти.
— Барынька-то у него уж очень люта, — начал он, — лето-то
придет, все посылала меня — выгоняй баб и мальчиков, чтобы грибов и ягод ей набирали; ну, где уж тут: пойдет ли кто охотой… Меня допрежь того невесть как в околотке любили за мою простоту, а тут в селенье-то
придешь, точно от
медведя какого мальчишки и бабы разбегутся, — срам! — а не принесешь ей, — ругается!.. Псит-псит, хуже собаки всякой!.. На последние свои денежки покупывал ей, чтобы только отвязаться, — ей-богу!
Не в первый раз видели молодцы Слободу;
приходили они сюда и гуслярами, и нищими, и поводильщиками
медведей.
— Ой, батюшки!..
Пришел в наше болото
медведь и завалился спать. Как лег в траву, так сейчас же задавил пятьсот комаров; как дохнул — проглотил целую сотню. Ой, беда, братцы! Мы едва унесли от него ноги, а то всех бы передавил…
Пришли еще
Медведь с Зайцем, серенький бабушкин Козлик с Уточкой-хохлаткой, Петушок с Волком — всем место нашлось у Ваньки.
— И то не стоит, — обрадовался
медведь. — Я это так… Пусть-ка они ко мне в берлогу
придут, да я… я…
— Да ты ошалел никак? Ступай к своей-то Оксе и спроси ее, куда мне
приходить… Отпусти,
медведь!
— Да, подымешь небось! И ты не подымешь, да и дед твой,
медведь,
приди, — и тот не подымет! — проворчал кто-то сквозь зубы.
Так, от материнской обмолвки и няниной скороговорки и от родительского приказа смотреть и помнить — связанного у меня только с предметами — белый
медведь в пассаже, негр над фонтаном, Минин и Пожарский и т.д. — а никак не с человеками, ибо царь и Иоанн Кронштадтский, которых мне, вознеся меня над толпой, показывали, относились не к человекам, а к священным предметам — так это у меня и осталось: к нам в гости
приходил сын Памятник-Пушкина.
И ушел, как
пришел, только его и видели, только его и знали. Дернул ершами, захрустел сучьями в лесу, как
медведь, и пропал.
— Федот работать не хочет. Я, говорит, сюда барином жить
пришел, а не бревна таскать, пускай тебе
медведь потаскает, а не я.
Афимья. Ох, нехорош! Поди-ка лучше спрячься от греха, нехорош
пришел и на меня-то ровно
медведь зарычал.
Ах, наконец ты вспомнил обо мне!
Не стыдно ли тебе так долго мучить
Меня пустым жестоким ожиданьем?
Чего мне в голову не
приходило?
Каким себя я страхом не пугала?
То думала, что конь тебя занес
В болото или пропасть, что
медведьТебя в лесу дремучем одолел,
Что болен ты, что разлюбил меня —
Но слава богу! жив ты, невредим,
И любишь всё попрежнему меня;
Неправда ли?
— Новый-то — он старый. Моим подручным был. Ах, какой пекарь! Золото! Но тоже пьяница, и-их! Только он запоем тянет… Вот он
придет, возьмется за работу и месяца три-четыре учнет ломить, как
медведь! Сна, покоя не знает, за ценой не стоит. Работает и поет! Так он, братец ты мой, поет, что даже слушать невозможно — тягостно делается на сердце. Поет, поет, потом учнет снова пить!
Вот вы, Сергей Васильич, братец теперь ихней, может, не поговорите ли им, да не посоветуете ли: теперь, через эту ихнюю самую доброту, так у нас вотчина распущена, что хошь махни рукой: баба какая
придет, притворится хилой да хворой: «Ай, батюшко, родиминькой, уволь от заделья!..» — «Ступай, матушка, будь слободна на всю жизнь…», — того не знаючи, что вон и
медведи представляют в шутку, как оне на заделье идут, а с заделья бегут.
Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь в постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как хорошо было бы претерпеть мучения от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить в пустыне и, подобно старцу Серафиму, кормить
медведей, жить в келии и питаться одной просфорой, раздать имущество бедным, идти в Киев.
— Кому у нас стрелять? Был в Терентьеве один стрелок, да и тот перед заговеньем помер… Тоже вот эдак по весне сел на лабаз; медведь-то
пришел, падалину только обнюхал, а его стряс с елки и почал ломать, всю шабалку [Шабалка — голова.] своротил; тем и помер, никак залечить не могли.
Все сделал, голова, по-его; однако на шестую зорю
пришел: кол мой перерублен, и вся земля кругом взрыта, словно
медведь с убойной возился.